Подводя итоги всему сказанному выше, оценивая изложенные взгляды и учитывая результаты отечественных исследований древнерусского языка в последние десятилетия (работы Л.П. Жуковской, В.В. Иванова, В.В. Колесова, А.С. Львова, О.В. Малковой, А.С. Мельничука, В.В. Нимчука, В.М. Русановского, O.Н. Трубачева, Ф.П. Филина и др.), можно сформулировать следующие краткие выводы.

Древнерусский литературный язык возник в процессе социально и функционально обусловленного преобразования древнерусского разговорного языка. В лингвистическом плане этот процесс можно определить как возникновение наряду со спонтанно-диалогическим (разговорным) употреблением древнерусского языка целенаправленно развиваемого и закрепляемого на письме преднамеренно-монологического (литературного) употребления. Выражение «преобразовать разговорного языка в литературный» не означает, разумеется, исчезновения разговорного языка, по указывает на возникновение двух главных разновидностей употребления языка, каждая из которых функционирует в свойственных ей сферах.

Впервые в славянском мире в достаточно широком масштабе и письменной форме преобразование разговорного языка в литературный было осуществлено в процессе создания первых славянских переводов, т.е. в процессе образования старославянского языка. Так появились образцы литературного употребления языка, близкородственного древнерусскому, на которые древнерусские книжники могли ориентироваться и ориентировались в процессе создания оригинальных древнерусских текстов и переводов. При этом некоторые формальные признаки старославянского языка были восприняты языковым сознанием древнерусских авторов и переводчиков не как признаки «чужого», «иноземного», «не своего» языка, а именно как признаки книжного, литературного языка. Ориентация на старославянские образцы в большей степени проявлялась в языке религиозной литературы, в меньшей - в языке светской литературы и почти отсутствовала в деловом языке.

Однако даже самая последовательная ориентация на образец языкового употребления близкородственного языка не может и не должна квалифицироваться как заимствование языка. Роль старославянского языка в сложении древнерусского литературного языка была большой и положительной, но заключалась она не в том, что старославянский (позже преобразовавшийся в церковнославянский) язык функционировал на Руси в качестве литературного языка, а в том, что старославянский язык оказал значительное влияние на формирование приемов и способов литературного употребления древнерусского языка. Все переведенное и написанное в Древней Руси древнерусскими книжниками было написано на древнерусском языке, родном языке авторов и переводчиков. В этом смысле древнерусский литературный язык мог иметь и действительно имел только русскую основу.

Старославянский язык распространялся на Руси в процессе переписки книг, главным образом церковно-канонических, предназначенных для богослужения. Под пером древнерусских переписчиков он утратил чисто старославянский облик и приобрел восточнославянские черты. Этот вариант старославянского языка в церковно-канонических текстах получил название церковнославянского языка русского извода (русской редакции). Сфера его применения и главная общественная функция были специфичны. Церковнославянский язык выступал на Руси как язык религии, богослужения. О церковнославянском языке нельзя сказать, что он в полном смысле слова функционировал на Руси, потому что церковнославянские тексты не создавались, а только воспроизводились древнерусскими переписчиками. О церковнославянском языке нельзя сказать также, что он в полном смысле слова развивался, так как изменения в нем являлись результатом не собственного внутреннего движения (развития), по внешнего неосознанного или намеренного воздействия (книжной справы). Церковнославянский язык не может отождествляться с древнерусским литературным языком. Однако церковнославянский язык был известен на Руси и употреблялся в текстах, читавшихся не только в церквях и монастырях, по и в семьях грамотных людей. Поэтому он должен быть принят во внимание при определении языковой ситуации Древней Руси. В этом ограниченном смысле можно говорить о церковнославянско-древнерусском двуязычии.

Курьезная попытка приписать Древней Руси языковую ситуацию, смоделированную Ч. Фергусоном на основе изучения креольского языка Гаити, а также языков арабского, современного греческого и швейцарского немецкого («диглоссия»), разумеется, не может рассматриваться как научная концепция. Она представляет собой лишь очевидный образец априоризма, догматизма и подмены логики языковой действительности логикой развертывания лингвистического описания, направленных к единственной цели - категорическому отрицанию возможности литературного функционирования древнерусского языка.

Многие современные противники «теорий Обнорского» внушили себе удобную мысль, будто до Обнорского все отечественные филологи считали, что в качестве единственного литературного языки на Руси по крайней мере до XVIII в. использовался церковнославянский язык. Приведенные выше высказывания наших ученых показывают, что это далеко не так. На фоне теории литературного двуязычия Древней Руси и «сложной» природы древнерусского литературного языка выдвигается па первый план концепция Виноградова, пафос которой не в признании той пли иной "основы", но в наглядном показе структурного богатства древнерусского литературного языка, открывавшего возможности разнообразного функционального применения.

Выявленные исследователями главные черты языка светских и религиозных древнерусских литературных памятников подтверждают концепцию единства древнерусского литературного языка в двух его главных разновидностях, которые вслед за Виноградовым можно назвать народно-литературным и книжно-славянским типами древнерусского литературного языка. Они связаны соответственно со светской и религиозной литературой, но между ними нет резкой границы (как нет ее и между светской и религиозной литературой Древней Руси). Единство древнерусского литературного языка особенно наглядно обнаруживается в том, что черты народно-литературного и книжно-славянского типов языка часто обнаруживаются в пределах одного текста.

От системы разновидностей древнерусского литературного языка нет достаточных оснований изолировать деловой язык. Он представлял собой общественно важную, обработанную и упорядоченную разновидность употребления древнерусского языка, а на последующих этапах развития постепенно усиливал свои связи с «собственно-литературным» языком и свое влияние на него.

Изучение языка памятников древнерусской литературы не только подтверждает неоднократно высказывавшуюся мысль, что в народно-литературном типе языка осуществлялась литературная обработка «восточнославянской народно-поэтической и историко-мемуарной речевой традиции», но и позволяет поставить вопрос о том, что книжно-славянский тип древнерусского литературного языка отнюдь не был лишь «сколком» со старославянских образцов (тем более не был лишь результатом некоторого «обрусения» старославянского языка), но так же, как и народно-литературный тип языка, представлял собой сферу литературного употребления и обработки богатейших структурных и функциональных ресурсов древнерусского языка с «этикетным» использованием ряда формальных признаков старославянского языка, которые выступали, однако, не как признаки «чужого» языка, а как признаки языка подчеркнуто книжного.

Одним из важнейших компонентов вопроса о том, как, какими средствами и способами удовлетворяет русский литературный язык потребности развивающегося общества, является вопрос о заложенных и древнерусском разговорном языке потенциях его литературной обработки, о конкретных формах и путях реализации этих потенций. Подмена этого вопроса тезисом о заимствовании русским пародом литературного языка извне, об использовании этого «иноземного» языка во всех сферах культуры и литературы в течение столетий является научно некорректной.