Тот или иной аспект лингвистического анализа текста и его композиции может быть, конечно, заранее обусловлен при определении задач и приемов исследования, но ни тот, ни другой аспект в отдельности не может дать достаточно полного представления о языковой структуре текста. Однако композиция художественного текста как система динамического развертывания и чередования разных форм и типов речи, разных стилей - феномен, определяемый не только и не столько жанром произведения, сколько литературно-художественным методом изображения действительности. Смена разных типов речи, разных стилей свойственна прежде всего и главным образом произведениям реалистической литературы. Это - одно из частных проявлений сформулированного В. В. Виноградовым общего принципа взаимозависимости формирования общенационального литературного языка и реализма¹. Таким образом, вопрос о композиции художественного текста как объекте лингвистического исследования имеет и четко выраженный исторический аспект.

Теорией классицизма, предписывавшей единство жанра и стиля, чередование разных стилей в пределах одного произведения, естественно, исключалось. Но и на путях преодоления классицизма далеко не сразу проявилась та система взаимосвязи между образом автора (и рассказчика), стилем (стилями) и композицией художественного текста, которая установилась в русской реалистической литературе пушкинской и послепушкинской эпох.

В «Пригожей поварихе» Чулкова блестяще была решена задача построения повествования, по своим языковым свойствам вполне соответствующего образу рассказчицы - сержантской вдовы Мартоны - и создающего этот образ, Но смены и чередования разных типов речи (если не считать некоторых небольших контекстов, пародирующих стиль переводных любовных романов или стиль ученых разговоров) в романе Чулкова нет.

Иная картина наблюдается в таких одах Державина, как «Фелица», «На счастие», «Видение Мурзы». Здесь совершенно явственно представлена смена и чередование разных типов речи - обиходно-бытового и высокого поэтического. Причем основная идеологическая нагрузка ложится именно на разговорно-бытовые речевые контексты. В этом композиционном чередовании словесных рядов (а не в использовании отдельных - пусть даже и многочисленных - элементов просторечия и диалектизмов) и заключается разрушение высокого стиля классицизма и намечается движение по пути реализма.

Основная роль в развитии и становлении новых принципов построения литературного текста принадлежала, конечно, прозе. Композиционное чередование разных типов речи в пределах одного произведения можно наблюдать в журнальной прозе Новикова, в журнальной и повествовательной прозе Фонвизина и Крылова. Но наиболее яркий и допушкинской литературе пример сложного и многоаспектного развертывания разнообразных словесных рядов в сложном единстве целого - это "Путешествие из Петербурга в Москву" Радищева.

Распространены взгляды, что эта книга представляет собой «явление, характеризующее яркую вспышку церковнославянского языка в русской прозе XVIII в.»², или заключает под одной обложкой три стиля классицизма³. Эти взгляды - результат перевода исследования с уровня текста и языка как системы подсистем на уровень языковых единиц: и «церковнославянский язык», и высокий, средний и низкий стили рассматриваются не как «композиционные системы», а лишь как набор определенных языковых элементов.

Если к языку «Путешествия» подойти с учетом идейно-тематического богатства и жанрового и композиционного своеобразия этой книги, то обнаружатся его принципиально новые сравнительно с литературно-языковой практикой классицизма качества. Н.Ю. Шведова пишет: «Путешествие представляет собой яркий образец того литературного стиля, который объединяет в себе особенности языка революционной публицистики с особенностями языка художественной литературы. Сложный и глубокий синтез этих двух стилистических планов -плана революционно-публицистического и плана художественно-литературного -составляет яркую и оригинальную особенность радищевского языка»⁴. Подчеркнем, что речь идет не о параллельном и обособленном движении публицистического и художественного планов, а именно об их синтезе.

Специфика композиции книги Радищева позволяет полностью отнести к ней определение В. В. Виноградова, обобщающее композиционные качества произведений реалистической литературы. Лингвистический анализ композиции «Путешествия» дает возможность видеть, как «динамически развертывающееся изображение мира раскрывается в смене и чередовании разных форм и типов речи, разных стилей», которые не могут быть сведены ни к двум, ни к трем разновидностям. Они очень многочисленны и многообразны (особенно если рассматривать не только текст, принадлежащий непосредственно путешественнику, но и выполняющие важную композиционную роль стилизованные языковые структуры типа рассказа присяжного о государевом наместнике в главе «Спасская Полесть», монолога стряпчего в главе «Тосна» и др.). Это обусловлено как разносторонностью показа и критического анализа действительности, так и многогранностью образа путешественника.

Мы не можем, разумеется, сколько-нибудь подробно рассмотреть лингвистический аспект композиции «Путешествия» как единого целого и особенности композиционного развертывания отдельных глав. Ограничимся лишь несколькими замечаниями и примерами, которые могут послужить иллюстрацией к изложенным выше положениям Виноградова о композиции художественного текста как объекте лингвистического исследования.

Во многих главах «Путешествия» то или иное явление сначала показывается с его фактической, реальной, бытийной стороны, а затем трактуется со стороны политической и философской. Отсюда возникает представление, будто в книге Радищева вся система развертывания словесных рядов сводится к чередованию «повседневной речи», используемой Радищевым, когда он «изображает бытовое, не возбуждающее ни пафоса, ни негодования»⁵, и «церковнославянского языка», служащего для выражения идей и эмоций автора. Но в действительности дело обстоит сложнее.

Прослеживая движение словесных рядов в «Путешествии», можно видеть, что идеологическая нагрузка ложится не только на книжно-славянскую стихию языка. Ее в не меньшей мере несет и «повседневная речь». Это обусловлено тем, что художественно-изобразительный план в повествовании путешественника неотделим от плана революционно-публицистического. Разве не несут в себе революционных идей, не вызывают размышлений и эмоций написанные самым простым разговорным языком «бытовые» зарисовки, подобные описанию крестьянской избы в главе «Пешки»?

Рассуждение, политическая оценка, критика далеко не всегда облекаются у Радищева в книжно-славянскую форму, далеко не всегда связаны с витийственной патетикой. Часто они предлагаются в манере специфически научной, «метафизической», а иногда являются и в виде непринужденного разговора, беседы путешественника с читателем (например, рассуждение о дворянской службе в главе «Крестьцы»).

С другой стороны, повествовательно-описательная линия книги находит воплощение необязательно в повседневно-разговорных словесных рядах Эти ряды могут сменяться, например, книжно-славянскими рядами, переведенными в иронический или сатирический план: «Лошади были уже впряжены в кибитку, и я приготовлялся к отъезду, как вдруг сделался на улице великий шум. Люди начали бегать из краю в край по деревне... Еще издали слышен был крик повозчиков и топот лошадей, скачущих во всю мочь Частое биение копыт и зрению уже неприметное обращение колес подымающеюся пылью толико сгустили воздух, что колесница его превосходительства закрыта была непроницаемым облаком от взоров ожидающих его, аки громовой тучи, ямщиков»⁶.

Далее следует рассуждение-обличение, которое строится с использованием тех же книжно-славянских словесных рядов в переплетении с рядами повседневно-разговорным и официально-документальным. В результате ораторско-патетическая экспрессия обличения переводится в тот же иронический или сатирический план, в котором дано и предшествующее описание. Главным оружием путешественника в подобных случаях является не пафос, а насмешка: «Блаженны в единовластных правлениях вельможи. Блаженны украшенные чинами и лентами. Вся природа им повинуется. Даже несмысленные скоты угождают их желаниям, и, дабы им в путешествии зевая не наскучилось, скачут они, не жалея ни ног, ни легкого, и нередко от натуги околевают. Блаженны, повторю я, имеющие внешность, к благоговению всех влекущую» (194 - 195). В этом контексте много церковнославянизмов, но нет «церковнославянского языка».

Отметим еще одно существенное обстоятельство. В «Путешествии» наблюдается, как правило, не простая смена, но более сложная динамика словесных рядов. Например, в главе «Любани», как и во многих других главах, повествование и описание сменяются рассуждением. Но разговорный словесный ряд не обрывается внезапно, и внезапно не возникает книжно-славянский, «высокий», «патетический» словесный ряд. Происходит именно развертывание, преобразование словесных рядов. Разговорный словесный ряд постепенно переходит в ряд «метафизический», а затем уже в ряд ораторско-патетический: « Разговор сего земледельца возбудил во мне множество мыслей. Первое представилось мне неравенство крестьянского состояния... Член общества становится только тогда известен правительству, его охраняющему, когда нарушает союз общественный, когда становится злодей! Сия мысль всю кровь во мне воспалила. Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение».